|
 |
|
Шел сейчас по переходу Курская-кольцевая-радиальная, шел и наткнулся. Не на веретено ясен пень, не болезная ж я принцесса, а на три жопы позднего семейного возраста. И не спешил совсем, двигался с обычной крейсерской скоростью. Размышлял о будущем, строил планы и дворцы в песочнице, лелеял какие никакие, но все же светлые, ожидания, вспоминал дневные гиморы, как без них, ну и шел себе, перебирал ступнями, да и уперся. Как наткнулся, так и уперся. Поперек тоннелю чисто баррикада. Три дамы, возраста вишня-пересортица, шествуют приставным шагом галопагосских черепах. Раскинули дамы полы теплых потных польт, развесили в руках сумки с макаронами и мандаринами, оборотили друг к другу милые пожухлые лица, и шествуют. Шествуют и пиздят душевно. О родном, о семейном. И ни у одной, ни на мизинец, мысли в мозжечок не приходит, что шествуют они со скоростью втрое меньше скорости основного потока граждан, и что упирающиеся в их увесистые зады граждане спешат. Надобно спешат. Спешат, кто на стрелку с френдами пива хлебнуть, кто к любимому телу застрадавшемуся без ласковых рук, а кто просто отлить в теплом родном сортире. Нет, они дамы и они шествуют. Добрел за ними до лестницы, потом обогнал и уехал. Я не ругал их заочно матом. Мне не спешилось. Я был корректен в мыслях и вслух. Да и по жизни я терпелив, как мойщик окон. Но вспомнился мне, двадцатилетней давности, препод из автошколы. Он, заканчивая урок, часто повторял, - Этой хуне я вас научу. Она, эта хуня, нужна, что б вы экзамены сдали. Но на дороге действует тока одно правило –Не помешай другому!
Хер с ним с метро и дамами. У каждого свой принцип бытия. Но блядь все же, все же… Может кто-то и живет под собой не чуя страны, но часто такое ощущение, что большинство сограждан живет, не чуя вокруг вообще ничего. Живут весь век с отбитым чухом. И словно земляные черви хуячат сквозь гумус, оставляя после своей жопы тока голую гладкую дыру. Не думая, что в эту дыру, когда ни будь, провалятся не тока другие, но и они сами.
Тут бы написать, что нить громкое и трогательное. Типа – Люди!!! Давайте быть внимательней друг к другу!!!
А потом разочароваться и затерев призыв, выхаркать – Один хуй все бестолку. Пошли все нахуй!
Но не стоит. И то, и то было бы глупо, как надетый на голову презерватив.
В рай можно только молча, терпеливо, приставным шагом, по одному.
И ни каких революционных лозунгов.
На хуй все лозунги. |
|
После вчерашнего спать хочется пиздец как, едва ли меньше чем жить. Как проснулся, так и началось это –хочетсяспать, хочетсяспать, хочетсяспать… Солидно так хочется спать. Как сказал бы какой нить долбоеб, который засунет себе в голову какую нить хуню, потому что такую же хуню засунули в свои головы десять тысяч знакомых ему долбоебов и как долбоеб, повторяет при каждом, как ему кажется, удобном случае - "Спать хочеся не по детски!".
Да вот ни хуя братан, ты не угадал. Притухни рот.
Спать хочется по любому. Подетски, неподетски, да хоть как толстожопый жираф, стоя.
Но спать нельзя. Нельзя ни хуя спать.
Ну не в смысле нельзя, что типа Павел Корчагин скорее сожрет свои краснознаменные портянки, чем выпустит революционную шпалу. Бросит. Как делать нехуй бросит. Нельзя спать в смысле, потому что нельзя. Потому что, когда человек спит, то нихуя не слышит. И не видит. Чисто становится, как каменный степной скифский долбоеб. И каждый поганый конь может к нему подкрасться и подняв хвост обоссать. Потому что, как только смежу я прекрасные очи, вхуярюсь нежными ланитами в клаву и почу, ссаный конь Фесенко поднимет трубочку и сигнализирует куда надо. Что мол, не все славно на рабочих местах и что трудовая дисциплина накрылась мохеровой пиздой. А потом может даже подкрадется и спиздит бумажник. Непременно спиздит. Просто уверен, что спиздит. Потому что все долбоебы считают, что тока самые распоследние долбоебы не пиздят у спящих бумажников. А распоследними не хочется быть даже долбоебам.
А вот яду в ухо влить побоится. Не гамлет нихуя.
Ссыкло картавое. |
|
Напротив сидит девочка и ковыряется в носу. Пятнадцать минут уже. Так себе девочка. Хуеватая себе девочка. Таких девочек в каждом пту стока, скока и проституток. И нос тоже хуевый, не ботичелли ни хуя. Где нить, в вокзальной столовке какого ни будь сраного Ельца, такие носы продают с прокисшим уксусом, выдавая за пельмени. Прыщавое тесто и сопли внутри. И вот сидит она напротив и ковыряется в носу. Ждет когда Фесенко просрется, вернется в кабинет и пошлет ее на хуй, скажет, что ни хуя мы ее на работу не возьмем, что ее лицом не косметику промоутить, а блядь галоши примерять. Сидит и ковыряется. Думает я из за монитора не вижу, как она сидит и ковыряется. И так у этой девочки ловко выходит, словно у ней шестой разряд по ковырянию, и так упоенно, прикрыв от наслаждения глазки погружает она маникюр в ноздрю и томно шурудит, словно ебет себя в мозг, словно вместо мозга у ней там огромный прекрасный, как гладиолус, клитор. Если Фесенко проторчит в сортире еще минут пять, не выдержу и присоединюсь. Будем трахать ее голову в два смычка. А потом женюсь. |
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
4inarik
!